Страница 1
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5
Страница 6
Страница 7
Страница 8
Страница 9
Страница 10
Страница 11
Страница 12
Страница 13
Страница 14
Страница 15
Страница 16
Страница 17
Страница 18
Страница 19
Страница 20
Страница 21
Страница 22
Страница 23
Страница 24
Страница 25
Страница 26
Страница 27
Страница 28
Страница 29
Страница 30
Страница 31
Страница 32
Страница 33
Страница 34
Страница 35
Страница 36
Страница 37
Страница 38
Страница 39
Страница 40
Страница 41
Страница 42
Страница 43
Страница 44
Страница 45
Страница 46
Страница 47
Страница 48
Страница 49
Страница 50
Страница 51
«Ну ваше ли дело писать стихи? Предоставьте это поэтам и займитесь хорошенько командованием своего взвода». (Слова из выговора полкового командира М.Ю. Лермонтову)
Привилегированное положение Нижегородского драгунского полка подчеркивалось и особой формой, не имеющей аналогов в русской армии. В ознаменование отличной боевой службы полку в 1834 году были даны особые, не имеющие никаких аналогов в русской армии мундиры. Они состояли из кивера, сделанного из черной овчины с медным гербом, темно-зеленой куртки, застегивающейся на крючки и имеющей на груди по шесть медных напатронников, и темно-зеленых с красными лампасами шаровар казачьего покроя, то есть широких, собранных у пояса в складки, надевающихся поверх сапог.
Офицеры носили на куртке металлические чешуйчатые эполеты с коваными звездочками, перевязь с лядункой, шарф и саблю на портупее, надетой через плечо. По свидетельствам современников, для „вседневного употребления“ им разрешалось носить белые фуражки и темно-зеленые сюртуки. В феврале 1837 года, после содержания под арестом за стихи «На смерть» поэта», в Нижегородский драгунский полк был переведен корнет лейб-гвардии Гусарского полка Михаил Юрьевич Лермонтов. Он был назначен командиром взвода во 2-й дивизии и надел этот особый, не имеющий аналогов в русской армии зеленый мундир драгунского офицера. В такой полк по тем временам даже из лейб-гвардии Гусарского полка попасть служить было трудновато. Все-таки, наверное, бабушка похлопотала. Хотя вряд ли поэт так уж и хотел сменить шикарный гусарский ментик и доломан на драгунский полупехотный мундир. Однако ему все же было проще чем, например, немногим раньше другому поэту. Знаменитому Денису Васильевичу Давыдову, служившему подполковником и командиром эскадрона Ахтырского гусарского полка, императором было предложено принять под команду драгунский полк, стоявший возле его имения Бородино. С повышением в чин полковника. Но в прошении, поданном на Высочайшее имя, Давыдов отказался, - ведь тогда ему придется сбрить свои знаменитые усы, которые были положены гусарам, но отнюдь не драгунам. А М.Ю.Лермонтов усы не брил. Да и первая ссылка Лермонтова на Кавказ оказалась недолгой. В начале 1838 года он уже вернулся в Россию - с новыми впечатлениями, стихами и желанием писать стихи и прозу - «Героя нашего времени». В Петербург он приехал в мундире прославленного полка и геройском ореоле. А однополчане запомнили его как отличного наездника и храброго офицера, смело бросавшегося в пекло боя.
Кстати, и нижегородский драгун Лев Пушкин довольно близко был знаком с Лермонтовым. Оба были участниками Галафеевской экспедиции 1840 года, вместе проводили конец 1840 года и первые дни 1841 года в Ставрополе. Часто встречались незадолго до смерти поэта в Пятигорске. А. И. Дельвиг, описывая обеды у командующего войсками генерала П. X. Граббе, рассказывает так: «За обедом всегда было довольно много лиц, но в разговорах участвовали Граббе, муж и жена, Траскин, Лев Пушкин, бывший тогда майором, поэт Лермонтов, я и иногда еще кто-нибудь из гостей. Прочие все ели молча. Лермонтов и Пушкин называли этих молчальников картинною галереею. Лермонтова я увидел в первый раз за обедом 6 января 1841 года. Он и Пушкин много острили и шутили с женою Граббе, женщиною небольшого ума и малообразованною. Пушкин говорил, что все великие сражения кончаются на «О», как-то: Маренго, Ватерлоо, Ахульго и т. д. Я тут же познакомился с Лермонтовым и в продолжение всего моего пребывания в Ставрополе виделся с ним и с Пушкиным. Они бывали часто у меня, но с первого раза своими резкими манерами, не всегда приличными остротами и в особенности своею страстью к вину не понравились жене моей. Пушкин пил не чай с ромом, а ром с несколькими ложечками чая, и, видя, что я вовсе рома не пью, постоянно угощал меня кахетинским вином...». О последних встречах Льва Пушкина с Лермонтовым в Пятигорске известно и по воспоминаниям декабриста Н. И. Лорера. «Лев Пушкин,- пишет он,- приехал в Пятигорск в больших эполетах. Он произведен в майоры, а все тот же! Прибежит на минуту впопыхах, вечно чем-то озабочен,- уж такая натура!»...






